Пальчики сказка для взрослых
Владимир Ремаренко

ПАЛЬЧИКИ.
(СКАЗКА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ)

В деревне Галушки , Бульёновского уезда , жили-были поживали дед ( от роду шестьдесят лет ), и бабка ( полувековая гусарка).
Жили хлеб весь день живали – ночью глотали, бражкой запивали.
Всё бы ничего, да ни уродился у них дитячий урожай. Сколько не засевали, а урожая не видали. Толи бражка так влияла, толи на роду кто начертал - жить одним в тоске, в печали без ребячьего пищала.
Молодыми были – по деткам не грустили, а как старость пришла, так помощь нужна; глаза прищуром ходят по округам, ноги дрожат, руки трясутся от хознатуги.
Стали они думу думать: «Как быть? Как ребёнка смастерить?»
Долго дед сидел на приступочке, долго по закромам памяти лазил ...
Да и нашёл, что шукал:
- Бабка! – окрикнул дед старуху. – Ходь сюды. Я дотумкал, как нам помощника сшукать.
- И где ж ты,отброс века , его шукать будешь? – спросила бабка. – Средь лопухов или навоза?
- Накой нам бабу шукать? Будем сына стругать. Тащи топор!
Принесла бабка топор. Дед ловко поднял его, наточил, травинку на лету разрубил . На бабку хитро взглянул:
- Клади палец на пенёк.
- Ты чё это удумал, хрыч беспардонный?- заволновалась старуха.
- Помнишь сказку «пальчик – мальчик»?
- Но тож казка.
- Так мы и живём в казке .
- Это де ж ты её углядел, незрячий хвост?
- Кругом. Ты глазки то свои поросячьи оторви от корыта, не хай вони пошукают харчи . Мы с тобой уже сто лет питаемся отбросами природы и ещё живы . Разве это не волшебство?
- А ты то волшебные слова то знаешь? – бабка не сдавалась.
- Знаю, знаю. Клади палец, только тот,что помоложе .
- Может стакан принять? – спросила старуха.
- Ты, что старая, накой нам алкаш? Нам здоровый помощник нужен, – возмутился дед.
Бабка положила палец, и отвернулась .
- А!!! – вскрикнула бабка и повернулась к деду.
Дед ползал в лопухах.
- Ну, что ты там ползаешь?
- Хлопца шукаю.
- Вот дурья башка. Надо ж было на открытом месте … - и бабка замолчала , увидев как дед трясёт её пальцем .
- Ничего не пойму, толи спит, толи помер? – удивлёно сказал дед.
- Да ты ж, старый пердун, слова волщебные не сказал, – вспомнила бабка.
- Клади опять руку. Видно дохлого перста я отчекрыжил, – дед взял топор .
Бабка послушно положила руку на пенёк и зажмурилась.
- Тары – бары -растобары , дайте сына для Ивана , и дочурку для Марьяны, – пробурчал дед и тяп топором .
Бабка глядь на деда – а он стоит, смеётся, в руке три пальца держит.
- Ни хрена, старуха не получается, всё в сказках враньё.
- А чего ржёшь то, как конь пред кобылой?
- Двойняшек хотел. А уморка меня морит – это я представил , как тебе было бы удобно козу деткам показывать.
Зарыдала старуха над ранами своими. Подставила пальцы и полила слезами . И свершилось чудо ! Прижились пальцы!
Старик увидел старухину проделку – неделю смеялся.
Говорят, что до сих пор эхо смеха по лесу гуляет, грибникам опорожняться помогает.
Старуха и сама смеялась всякий раз, когда в носу ковырялась и долго не могла привыкнуть - новой рукой следить за собой.
Ведь она впопыхах, пальцы перепутала и прижила их ногтями внутрь – поменяла пальцам изгиб.
И теперь срывая гриб, иль в руку гребешок, беря, три пальца загибаются наружу, деда всякий раз моря.
Так они дальше и жили – были; смехом питались – сил набирались.
А суть сей сказки такова:
Сколь топором ты не маши,
Сколь пальцев бабам не руби,
Хоть голову ты ей снеси –
Младенца не получишь ты.
К младенцу – путь один;
Зовут его – Любовь!
Лишь этот путь
К здоровому зачатию ведёт!

КОНЕЦ.

Змей Бабаед сказка для взрослых
Владимир Ремаренко
ЗМЕЙ БАБАЕД.
В одном невиданном царстве-государстве жил поживал люд, горя
не знал, мёд с салом живал да вино попивал.
После развлекались – камнями в звёзды бросались.
И жить бы им поживать, да повадился к ним Змей Бабаед, дань молодухами собирал, шалбаны мужикам давал и улетал, молодух пожирал, что с ними ещё делать – он не знал.
И жила в том царстве-государстве одна молодуха, Клара: позор села - звезда бульвара!
Клара с рождения мечтала о большой и чистой любви, но как всегда
бывает – чистоту грязь заменяет.
С ней в селе никто не здравкался.
Сторонились, а тайком то мужики косились.
И вот в один прекрасный день царь к себе её зовёт, и диалог такой ведёт:
- Ты, Клара, знаю я, звезда бульвара. Один, поди, остался я
кто не гулял с тобою до утра.
- Ой, скажите тоже. Много тех кто не вышел кошельком и рожей, - вступилась Клара за честь свою.
- Молчи и слухай, похотливая девица! Сегодня я, Царь, известие гнусное схватил. Змей Бабаед мою дочурку приглашает на банкет. А ей, скромняжки, всего пятнадцать лет.
- Ну и что? Я путь свой тоже рано начала.
- Цыц. Слухай мовча. Так вот, мне тут бояре рассказали такого!!! Про тебя, конечно. Км-км.. Что я решил, ты будешь дочь моя.
Жива вернёшься, не отрекусь! златом, чином, кухнею, кроватью поделюсь.
- Смотри, царь, не обмани. Иначе дочь твою, Оксану, настигнет учесть как моя. Сейчас вели подать мне угощенья, баньку истопить, и приготовь вина бидона два, а лучше три, и чтоб не разбавляли!
Царь вскочил, помял бумажку, распоряжения всем отдал, а сам взял дочь свою в охапку и в подпол с нею убежал.
А к вечеру, незваным гостем, которого всегда с испугом ждут,
влетел в окно Змей Бабаед и сел на подоконник.
За столом сидела дева, пила вино и сладко ела.
Завидев гостя на окне она ни вздрогнула, ни околела,
а вежливо, как подобадает дочери царя – была нагла и мила.
- Что за гость! Какая прелесть! Крылья есть, поди туземец?! Кто Вы, милость безобразна? царь, князь иль просто обезьяна? – Клара со стула не вставала, курочку глодала, да в гостя косточки метала.
Змей смотрел и удивлялся: «Кто кого сожрать собрался?»
Первый раз за столько лет встретил хамство на обед. А Клара раскраснелась от вина, похоть из неё пошла:
встала, к Змею подошла. После, нежно обняла. Засмущался Змей, глаза отвёл.
А Клара наступала:
- Мне сказали, что ты страшен. А я гляжу – вроде ничё, как и всё кобельё, только крылатый. Говорят, что ешь ты девок на обед, но наверно это бред .
- Нет ! – вдруг заорал Змей. – Ем. Я обожаю ваши толстенькие ножки …
- Такой мужчинка и ест молодух? У тебя фитилёк потух? – сочувственно Клара взглянула Змею в глаза. – Ты и меня, красавицу, съешь? – и Клара, бесстыдница, пред Змеем такое оголила, чем щедро мать и природа её наделила.
Черный Змей вдруг покраснел, вспотел, как спортсмен задышал. Клара провела рукой по своей ноге, и нежно к Змею обратилась:
- Пошли в баньку. Я хочу, чтобы ты меня чистой съел. Да и тебе, не мешало бы помыться. Наверно как вылупился из яйца, так с тех пор и не смывал грязь с лица .
Змей, как заворожённый, в баньку проследовал за ней.
- Ну же, смелее. Испей воды из бидона и иди сюда. Тебя ждёт твоя мадонна! – Клара впорхнула в парилку.
Змей помялся, помялся, да что уйдёт обед - вдруг испугался: испил вина он из бидона, икнул огнём и прыг в парилку … .
Что там, в пару меж ними было о том умалчивает шут.
А вот когда чрез час, а может два, (ведь время – это суета), дверь парилки отварилась, и на пороге Клара появилась.
Лицо красно! Усталостью счастливою светилось.
Она вином из бидона умылась, заглянула в парилку:
- Эй, червяк, выползай. А то я щас вернусь.
И в миг, из парилки выполз Змей.
Растянулся возле неё шнурком, стыд крыльями прикрыл и молебно попросил:
- О, ты, дочь царя, не мучь меня. Отпусти! А?! я обещаю больше никогда не прилетать сюда. А если прилечу, то только когда
пара захочу.
- Ну что ж, кобель крылатый, поработал ты на славу. Отдых честно заслужил. Только я царёва дочь, и люблю я злато, серебро, короче ценное добро.
- Понял, понял, – ожил Змей.
- Ну, тоды лети, пока ребятишки тебя в верёвки не впрягли.

Змей улетел. Клара выдохнув усталость на постельку забралась, да два дня не просыпалась - сон охрана берегла!
Царь, каким бы не был он буяном, диктатором, лжецом, а слово царское сдержал; поведал всем боярам, что Клара дочь его!
А Змей Бабаед, раз в месяц прилетал: златом казну пополнял,
в пинг-понг с царём играл да детишек катал.

И я там был, в колпаке шута за печкою сидел, вино пил – не упился, мясо ел – не наелся, на Клару смотрел – не насмотрелся!

Мы сидели в маленьком круглом скверике, куда нас загнал нестерпимый полуденный зной. Там было гораздо прохладнее, чем на улице, где камни мостовой и плиты тротуаров, пронизанные отвесными лучами июльского солнца, жгли подошву ноги, а стены зданий казались раскаленными. Кроме того, и мелкая горячая пыль не проникала туда сквозь сплошную ограду из густых, старых лип и раскидистых каштанов, похожих с длинными, торчащими кверху розовыми цветами на гигантские царственные люстры. Резвая нарядная детвора наполняла сквер. Подростки играли в серсо и веревочку, гонялись друг за другом или попарно с важным видом ходили, обнявшись, скорыми шагами по дорожкам. Меньшие играли в "краски", в "барыня прислала сто рублей" и в "короля". Наконец самые маленькие копошились на большой куче желтого теплого песка, лепя из него гречишники и куличи. Няньки и бонны, собравшись кучками, судачили про своих господ, а гувернантки сидели на скамеечках, прямые, как палки, углубленные в чтение или работу. Вдруг детвора побросала свои развлечения и стала пристально смотреть по направлению входной калитки. Мы тоже обернулись туда. Рослый бородатый мужик катил перед собою кресло, в котором сидело жалкое, беспомощное существо: мальчик лет восемнадцати - двадцати, с рыхлым, бледным лицом, с отвисшими губами, красными, толстыми и мокрыми, и со взглядом идиота. Бородатый мужик провез кресло мимо нас и скрылся за поворотом дорожки. Я заметил, как тряслась во все стороны огромная остроконечная голова слабоумного и как она при каждом толчке то падала на плечи, то бессильно опускалась вниз.

- Ах, бедный, бедный человек! - произнес тихо мой спутник.



В его словах мне послышалось такое глубокое и такое истинное сочувствие, что я невольно посмотрел на него с изумлением. Я знал Зимина давно: это был добродушный, сильный, мужественный и веселый человек. Он служил в одном из полков, расположенных в нашем городе. Говоря по правде, я не ожидал от него такого неподдельного сострадания к чужому несчастию.

- Бедный-то он, конечно, бедный, но какой же он человек? - возразил я, желая вызвать Зимина на разговор.

- Почему же вы отказываете ему в этом? - спросил, в свою очередь, Зимин.

- Ну... как вам сказать? Это же всем ясно... У идиотов ведь нет никаких высших побуждений и свойств, отличающих человека от животного: ни разума, ни речи, ни воли... Собака или кошка обладают этим качеством в гораздо большей степени...

Но Зимин прервал меня.

- Извините, пожалуйста, я, наоборот, глубоко убежден, что идиотам вовсе не чужды человеческие инстинкты. Они у них только затуманены... Живут где-то глубоко под звериными ощущениями... Видите ли... со мной был один случай, после которого, мне кажется, я имею право так говорить. Воспоминание о нем никогда не покидает меня, и каждый раз, когда я вижу такого вот блаженного, я чувствую себя растроганным чуть ли не до слез... Если вы позволите, я расскажу вам, почему идиоты внушают мне такую жалость. Я поспешил попросить его об этом, и он начал:

- В тысяча восемьсот... году я поехал ранней осенью в Петербург держать экзамен в Академию генерального штаба. Я остановился в первой попавшейся гостинице, на углу Невского и Фонтанки. Из окон моих были видны бронзовые кони Аничкова моста, всегда мокрые и блестящие, точно обтянутые новой клеенкой. Я часто рисовал их на мраморных подоконниках моего номера.

Петербург меня неприятно поразил: все время он был окутан унылым, серым покровом затяжного дождя. Но академия, когда я впервые туда явился, прямо меня подавила, ошеломила и уничтожила своей грандиозностью. Я, как теперь, помню ее огромную швейцарскую, широкую лестницу с мраморными перилами, анфилады высоких, строгих аудиторий и навощенные, блестящие, как зеркала, паркеты, по которым мои провинциальные ноги ступали так неуверенно. Офицеров в этот день собралось человек до четырехсот. На скромном фоне армейских зеленых мундиров сверкали гремящие палаши кирасиров, красные груди уланов, белые колеты кавалергардов; пестрели султаны, золотые орлы на касках, разноцветные обшлага, серебряные шашки. Все это были соперники, и, поглядывая на них, я с гордостью и волнением пощипывал то место, где предполагались у меня в будущем усы. Когда мимо нас, застенчивых пехотинцев, пробегали с портфелями под мышкой необыкновенно озабоченные полковники генерального штаба, мы сторонились от них в благоговейном ужасе. Экзамены должны были тянуться более месяца. У меня не было ни одной знакомой души во всем Петербурге, и по вечерам, приходя домой, я испытывал скуку и томление одиночества. С товарищами же и говорить не стоило: все они были помешаны на синусах и тангенсах, на качествах, которым должна удовлетворять боевая позиция, и на среднем квадратическом отклонении снарядов. Вдруг я случайно вспомнил, что мой отец советовал мне разыскать в Петербурге Александру Ивановну Грачеву, нашу дальнюю родственницу, и зайти к ней. Я взял справку в адресном столе, отправился куда-то на Гороховую и с трудом, но все-таки нашел комнату Александры Ивановны, жившей на заднем дворе у своей сестры.

Я вошел и остановился, почти ничего не видя. Спиной ко мне у единственного маленького окна с мутно-зелеными стеклами стояла полная женщина. Она нагнулась над керосиновой плитой, от которой шел густой чад, застилавший комнату и наполнявший ее запахом керосина и пригорелого масла. Женщина обернулась назад и стала присматриваться. В это время откуда-то из угла выскочил и быстро подошел ко мне мальчик, в распоясанной блузе и босиком. Взглянув на него пристальней, я сразу догадался, что это идиот, и хотя не отступил перед ним, но скажу откровенно, что в сердце мое стукнуло чувство, похожее на трусость. Идиот глядел на меня бессмысленно и издавал странные звуки, нечто вроде "урлы, урлы"...

- Не бойтесь, он не тронет,- сказала женщина, идя мне навстречу. - Чем могу служить? Я назвал себя и упомянул про своего отца. Она обрадовалась, оживилась, разохалась и стала извиняться, что у нее не прибрано. Идиот принялся еще громче кричать свое: "урлы, урлы..."

- Это сыночек мой, он такой от рождения,- сказала Александра Ивановна с грустной улыбкой. - Что ж... божья воля... Степаном его зовут... Услышав свое имя, идиот крикнул каким-то птичьим голосом:

- Папан!

Александра Ивановна похлопала его ласково по плечу.

- Да, да. Степан, Степан... Видите, догадался, что о нем говорят, и рекомендуется. - Папан! - крикнул еще раз идиот, переводя глаза то на мать, то на меня. Чтобы оказать Александре Ивановне внимание, я сказал ему: "Здравствуй, Степан" и взял его за руку. Она была холодна, пухла и безжизненна. Я почувствовал брезгливость и только из вежливости спросил:

- Ему, наверно, лет шестнадцать?

- Ах, нет,- ответила Александра Ивановна.- Это всем так кажется, что ему шестнадцать, а ему уже двадцать девятый идет... Ни усы, ни борода не растут. Мы разговорились. Грачева оказалась тихой, робкой женщиной, забитой неудачами и долгой нуждой. Суровая борьба с бедностью совершенно убила в ней смелость мысли и способность интересоваться чем-нибудь выходящим за узкие пределы этой борьбы. Она жаловалась мне на дороговизну мяса и на дерзость извозчиков, рассказывала об известных ей случаях выигрыша в лотерею и завидовала счастью богатых людей. Во все время нашего разговора Степан не сводил с меня глаз. Видимо, его поразил и заинтересовал вид моего военного сюртука. Раза три он исподтишка протягивал руку, чтобы притронуться к блестящим пуговицам, и тотчас же отдергивал ее с видом испуга.

- Неужели ваш Степан так и не говорит ни одного слова? - спросил я Александру Ивановну. Она печально покачала головой.

- Нет, не говорит. Есть у него несколько собственных слов, да что же это за слова! Так, бормотанье! Вот, например, Степан у него называется "Папан", кушать хочется - "мня", деньги у него называются "ТЭКи"... Степан,- обратилась она к сыну,- где твои тэки? Покажи нам твои тэки.

Степан вдруг спрыгнул со стула, бросился в темный угол и присел там на корточки. Я услышал оттуда звон медной монеты и те же "урлы, урлы", но на этот раз ворчливые, угрожающие.

- Боится,- пояснила Александра Ивановна.- Хоть и не понимает, что такое деньги, а ни за что не позволит дотронуться... Даже меня к ним не подпускает... Ну, ну, не будем трогать тэки, не будем,- принялась она успокаивать сына... Я стал довольно часто бывать у Грачевой. Ее Степан заинтересовал меня, и мне пришла в голову мысль вылечить его по системе какого-то швейцарского доктора, пробовавшего действовать на своих слабоумных пациентов медленным путем логического развития. "Ведь есть же у него несколько слабых представлений о внешнем мире и об отношении явлений,- думал я.- Неужели к этим двум-трем идеям нельзя с помощью комбинации прибавить четвертую, пятую и так далее? Неужели путем упорной гимнастики нельзя хотя немного укрепить и расширить этот бедный ум?"

Я начал с того, что принес Степану куклу, изображающую ямщика. Он очень обрадовался, расхохотался и закричал, указывая на куклу: "Папан!" По-видимому, однако, кукла возбудила в его голове какие-то сомнения, и в тот же вечер Степан, всегда благосклонный ко всему маленькому и слабому, попробовал на полу крепость ее головы. Потом я приносил ему картинки, пробовал заинтересовать его кубиками, разговаривал с ним, называя разные предметы и показывая на них. Но, или система швейцарского доктора была неверна, или я не умел ее применять на практике, только развитие Степана не подвигалось ни на шаг. Зато он необыкновенно полюбил меня в эти дни. Когда я приходил, он кидался мне навстречу с восторженным ревом. Он не спускал с меня глаз; когда я переставал обращать на него внимание, он подходил и лизал, как собака, мои руки, сапоги или одежду. После моего ухода он долго не отходил от окна и испускал такие жалобные вопли, что другие квартиранты жаловались на него хозяйке. А мои личные дела были очень плохи. Я провалился - и провалился с необычайным треском - на предпоследнем экзамене по фортификации. Мне оставалось только собрать пожитки и отправляться обратно в полк. Мне кажется, я во всю мою жизнь не забуду того ужасного момента, когда, выйдя из аудитории, я проходил величественный вестибюль академии. Боже мой, каким маленьким, жалким и униженным казался я сам себе, сходя по этим широким ступеням, устланным серым байковым ковром с красными каемками по бокам и с белой холщовой дорожкой посредине. Нужно было как можно скорее ехать. К этому меня побуждали и финансовые соображения: в моем бумажнике лежали всего-навсего гривенник и билет на один раз в нормальную столовую...

Я думал получить поскорее обратные прогоны (о, какая свирепая ирония заключалась для меня в последнем слове!) - и в тот же день марш на вокзал. Но оказалось, что самая трудная вещь в мире - именно получить прогоны в Петербурге. Из канцелярии академии меня посылали в главный штаб, из главного штаба - в комендантское управление, оттуда - в окружное интендантство, а оттуда - обратно в академию и наконец - в казначейство. Во всех этих местах были различные часы приема: где от девяти часов утра до двенадцати, где от трех до пяти часов. Я всюду опаздывал, и положение мое становилось критическим. Вместе с билетом в нормальную столовую я истратил легкомысленным образом и гривенник. На другой день при первых приступах голода я решил продать учебники. Толстый барон Вега в обработке Бремикера и в переплете пошел за четвертак, администрация профессора Лобко за двадцать копеек, солидного генерала Дуропа никто не брал.

Еще два дня я был в полусытом состоянии. На третий день из прежних богатств осталось только три копейки. Я скрепя сердце пошел просить взаймы у товарищей, но они все отговаривались "торричеллиевой пустотой" карманов, и только один сказал, что хотя у него и есть несколько рублей, но все-таки он взаймы ничего не даст, "потому что,- объяснил он с нежной улыбкой,- часто, дав другу в долг денег, мы лишаемся и друга и денег,- как сказал однажды великий Шекспир в одном из своих бессмертных произведений...". Три копейки! Я предавался над ними трагическим размышлением: истратить ли их на полдесятка папирос или подождать, когда голод сделается невыносимым, и тогда купить на них хлеба?

Как я был умен, что решился на последнее! К вечеру я проголодался, как Робинзон Крузе на своем острове, и вышел на Невский. Я раз десять прошел мимо булочной Филиппова, пожирая глазами выставленные в окнах громадные хлебы: у некоторых тесто было желтое, у других розовое, у третьих перемежалось со слоями мака. Наконец я решился войти. Какие-то гимназисты ели жареные пирожки, держа их в кусочках серой промаслившейся бумаги. Я почувствовал ненависть к этим счастливцам...

- Что вам угодно? - спросил меня приказчик. Я принял самый небрежный вид и сказал фатовским тоном:

- Отвесьте-ка мне фунт черного хлеба...

Но я далеко не был спокоен, пока приказчик широким ножом красиво резал хлеб. ?А вдруг,- думалось мне,- фунт хлеба стоит не две с половиной копейки, а больше? Или что будет, если приказчик отрежет с походцем? Я понимаю, можно задолжать в ресторане пять - десять рублей и приказать буфетчику: "Запиши там за мной, любезный", но как быть, если не хватит одной копейки. Ура! Хлеб стоит ровно три копейки. Я переминался терпеливо с ноги на ногу, когда его завертывали в бумагу. Как только я вышел из булочной, чувствуя в кармане теплое и мягкое прикосновение хлеба, мне хотелось от радости закричать и съежиться, как делают маленькие дети, ложась в постель после целого дня беготни. И я не мог утерпеть, чтобы еще на Невском не сунуть украдкою в рот двух больших вкусных кусков.

Да-с. Я все это рассказываю в почти веселом тоне... Но тогда мне было вовсе не до веселья. Прибавьте к мучениям голода острый стыд провала, близкую перспективу насмешек полковых товарищей, очаровательную любезность чиновников, от которых зависела выдача проклятых прогонов... Я вам скажу искренно, что в эти дни я все время был лицом к лицу с мыслью о самоубийстве. На другой день голод опять сделался невыносимым. Я пошел к Александре Ивановне... Степан, увидев меня, пришел в неистовый восторг. Он рычал, подпрыгивал и лизал рукава моего сюртука. Когда наконец я сел, он поместился около меня на полу и прижался к моим ногам. Александра Ивановна насилу отогнала его.

Мне очень было тяжело просить бедную, испуганную суровой жизнью женщину о деньгах, но я решился сделать это.

- Александра Ивановна,- сказал я,- мне есть нечего. Дайте мне, сколько можете, взаймы... Она всплеснула руками.

- Голубчик мой - ни копеечки. Вчера сама заложила брошку... Сегодня еще было кое-что на базар, а завтра уж не знаю, как быть...

- Не можете ли вы взять немного у сестры? - посоветовал я. Александра Ивановна боязливо оглянулась кругом и зашептала с ужасом:

- Что вы, что вы, дорогой. Да ведь я и так из милости живу у нее. Нет, уж лучше подумаем, нельзя ли как-нибудь иначе обойтись.

Но, что мы ни придумывали, все оказывалось несбывчивым. Потом мы оба замолчали. Наступал вечер, и по комнате расползалась унылая, тяжелая мгла. Отчаяние, ненависть и голод терзали меня. Я чувствовал себя заброшенным на край света, одиноким и униженным.

Вдруг кто-то толкнул меня в бок. Я обернулся. Это был Степан. Он протягивал мне на ладони кучку медных монет и говорил:

- Тэки, тэки, тэки...

Я не понимал. Тогда он бросил свои деньги мне на колено, крикнул еще раз "тэки" и убежал в свой уголок.

Ну, что скрываться? Я заплакал, как маленький мальчик. Ревел я очень долго и громко. Александра Ивановна также плакала вместе со мной от умиления и жалости, а Степан из темного угла испускал жалобные, совершенно осмысленные "урлы, урлы, урлы"... Когда я успокоился, мне стало легче. Неожиданное сочувствие блаженненького вдруг согрело и приласкало мое сердце, показало мне, что еще можно и должно жить, пока есть на свете любовь и сострадание.

- Так вот почему,- закончил Зимин свой рассказ,- вот почему я так жалею этих несчастных и не смею им отказывать в человеческом достоинстве. Да и кстати: его сочувствие принесло мне счастье. Теперь я очень рад, что не сделался "моментом". Это так у нас в армии называли офицеров генерального штаба. У меня впереди и в прошлом большая, широкая, свободная жизнь. Я суеверен.

А. И. Куприн. Собрание сочинений в 9 томах. Том 2. М.: Худ. литература, 1971. С. 31 - 38 .

<1896>

Поль Брэгг. Чудо голодания.

Взрывная философия. В. Турчинский

Худеем без проблем №24

Худеем без проблем №23

Худеем без проблем №22

Худеем без проблем №21

Худеем без проблем №15